Эта ночь на всю жизнь врезалась в память Абузара Тагирова, даже спустя двадцать лет он не мог забыть малейшие детали. Как сейчас помнит, открылась дверь, и тетя Аксюша вошла с длинной палкой в руках. Галина Петровна, вскочив с места, бросилась ей навстречу. Тетя Аксюша посиневшими от холода губами сказала ей всего одно слово:
— Идут...— и рухнула на пол.
Больные приподнялись с постелей, готовясь встретить смерть. Но в дверях показался чернобородый человек в русском полушубке, с немецким автоматом на шее. Все затаили дыхание.
— Здравствуйте, братцы! — торопливо сказал незнакомец и протянул руку Галине Петровне.— Товарищ врач, кого забирать в первую очередь? Скорей собирайтесь, рока не всполошились фрицы.
Больные ничего не понимали. Галина Петровна показала за печку:
— Сначала этих.
А потом, как во сне,— партизанские лошади с развевающимися на ветру гривами, ухабистые дороги, дремучий лес...
Партизанские связные вскоре сообщили, что гитлеровцы разгромили и подожгли больницу, разыскивали по избам Галину Петровну и больных, обещали награду тому, кто укажет, где скрывается врач.
После войны Тагиров некоторое время переписывался с Галиной Петровной и Аксюшей. Потом нахлынули дела и заботы, письма приходили все реже, прошлое уходило в вечность...
Когда Абузар Гиреевич начал расспрашивать о здоровье Галины Петровны, тетя Аксюша тяжело вздохнула.
— Я и приехала-то из-за нее. Захворала ведь голубушка моя. Начала вдруг сохнуть. Наши врачи не знают, что и предположить. Сама-то, видно, чует недоброе,— продолжала старушка, утирая глаза рукавом халата.— Сядет у окна и смотрит, да так печально, словно птица в неволе. Все расспрашивает о своих прежних больных: где, мол, тот да этот? Прежде она никогда не бывала такой печальной...— Тетя Аксюша опять утерла слезы рукавом.— Однажды вечером сидит у окошка, в руках журнал. Подошла я к ней, говорю: «Не читай в сумерках, глаза испортишь».— «Здесь, отвечает, напечатана статья нашего Абузара Гиреевича... Пишут, он теперь в Казани работает, большой ученый». Наутро собрала я узелок — ив дорогу. Чего медлить? Я теперь на пенсии, сама себе хозяйка. Она, голубушка, хотя и не говорила, что хотела бы показаться вам, да я ведь понимаю ее по взгляду, тридцать лет проработали вместе. В Москве зашла к Феде. Помните, лежал рядом с вами безрукий офицер? Теперь он большой инженер. Взял мне билет до Казани, проводил. У него сохранились все адреса фронтовых друзей, а вашего адреса почему-то не оказалось. «Ладно,— сказала я ему,— врач — всегда на виду у народа, приеду в Казань— разыщу». Вот и нашла.
Аксинья Алексеевна вытащила из кармана бумаги, завернутые в платок, передала профессору. Абузар Гиреевич, надев очки, пробежал их, вздрогнул.
«Необластома правого легкого»,— прочел он диагноз. Это же, говоря попросту, предположение злокачественной опухоли. Правда, врачи поставили знак вопроса. Но они могли сделать это лишь для утешения Галины Петровны.
Секунду стоял профессор словно оглушенный. Но и через полчаса, когда он приступил к очередной лекции, в мозгу его вертелось это страшное слово «необластома».

4

Не закончив по-настоящему лекции, профессор уехал домой. Хорошо зная, что Абузар Гиреевич человек внимательный и не бросает слов на ветер, Гульшагида была уверена, что приглашение, переданное ей,— побывать у Тагировых — не отменяется.
Все же она беспокоилась, зашла к ассистенту профессора — Вере Павловне Ивановой, спросила, что случилось с профессором во время лекции. Веру Павловну,
ту самую, за кого профессор когда-то хлопотал перед министром, Гульшагида знала еще со времен студенчества, они учились вместе, дружили. Вера шла на два курса впереди, но случилось так, что обе девушки были избраны членами комитета комсомола, теперь они часто встречались и на шумных заседаниях бюро и на комсомольских собраниях. И вот Верочка стала уже Верой Павловной — кандидатом медицинских наук, ассистентом известного профессора — и на время учебы на курсах усовершенствования практическим руководителем Гульшагиды. Это не мешало им оставаться близкими подругами. Маленькая светловолосая Вера Павловна казалась немного подросшей только потому, что носила туфли на чрезвычайно высоких каблуках. Но пухлые, словно детские, губы, крохотная родинка на правой щеке, изящная фигура — все было как у прежней Верочки. Только речь ее стала менее торопливой, говорила она уже не захлебываясь, голос ровный, ясный.